Прежде чем говорить о её взглядах на VPN, важно понять, почему её мнение вообще имеет вес. Касперская — президент группы компаний InfoWatch, сооснователь и бывший генеральный директор «Лаборатории Касперского», а также председатель правления Ассоциации разработчиков программных продуктов «Отечественный софт». Иными словами, это не просто «эксперт из телевизора», а человек, который десятилетиями строил бизнес в сфере информационной безопасности и имеет прямой профессиональный интерес к теме.
Апрельский скандал 2026 года: Касперская vs Роскомнадзор
3 апреля 2026 года Россия столкнулась с масштабным сбоем интернет-сервисов. Банки, платёжные системы, множество онлайн-сервисов перестали нормально работать на несколько часов. Официальные объяснения были туманными, зато Касперская высказалась прямо и жёстко.
По её словам, причиной хаоса стала не «вражеская атака иностранных хакеров», а собственный Роскомнадзор, который «наконец-то взялся не по-детски бороться с сервисами туннелирования и защиты трафика».
Это заявление примечательно по нескольким причинам. Во-первых, Касперская — не либеральный оппозиционер, а человек, встроенный в российский государственный ИТ-контекст. Во-вторых, она критикует не политику блокировок как таковую, а конкретный технический подход — и делает это с позиции специалиста.
Технический аргумент: почему нельзя «просто взять и заблокировать VPN»
Суть позиции Касперской в том, что проблема не политическая, а архитектурная. VPN — это не отдельное приложение, которое можно «выключить», как розетку.
По словам Касперской, технология существует уже более 30 лет, пронизывает абсолютно весь интернет и использует протоколы, которые часто пересекаются с критической инфраструктурой. Именно поэтому попытки заблокировать VPN рискуют парализовать работу всего остального в сети.
Она описала архитектурную ловушку образно: попытка заблокировать протоколы VPN сродни блокировке лимфатической системы организма для предотвращения лимфомы — долго ли протянет организм после такой «помощи»?
Особую ценность её позиции придаёт то, что она опирается не на личные домыслы. Касперская провела полуторачасовую консультацию с техническими специалистами, разбирающимися в сетевом трафике, и их вердикт оказался однозначным: не существует технической возможности заблокировать VPN, не нарушив работу всего интернета. Более того, чем больше ресурсов будет вложено в блокировщик на базе технологии DPI, тем хуже всё будет работать.
Экономический аргумент: государство само покупает VPN
Здесь Касперская наносит, пожалуй, самый точный удар по логике регуляторов. VPN используется не только для обхода блокировок, но и для защиты данных в банках, госсекторе и бизнесе. Российский госсектор только в прошлом году закупил VPN на сумму в 20 млрд рублей.
Это создаёт абсурдную ситуацию: государство одной рукой закупает VPN как инструмент защиты данных, а другой пытается его запретить как инструмент обхода блокировок. Это не политика, это противоречие внутри самой системы.
Критика позиции Минцифры
Касперская не обошла стороной и официальную риторику. Она раскритиковала слова главы Минцифры Шадаева о том, что блокировка VPN — это «вынужденная мера, чтобы не вводить штрафы для граждан», указав: на фоне того, что мошенники украли у россиян 300 млрд рублей за год, запрет на средства защиты трафика выглядит абсурдно.
Сам Шадаев ранее заявил, что перед Минцифры поставили задачу снизить использование VPN в России с минимальными последствиями для пользователей, назвав обсуждаемые меры «сложным компромиссом». Касперская, судя по всему, считает этот «компромисс» нежизнеспособным.
Общий контекст: непростая позиция
Важно понимать, что Касперская не выступает за свободный интернет в либеральном смысле. Она последовательный сторонник цифрового суверенитета России и импортозамещения в IT. Её критика направлена не против самого курса на регулирование сети, а против технически неграмотного исполнения этого курса.
Когда речь зашла о возможной плате за использование VPN, Касперская заняла прагматичную позицию: компания будет платить, поскольку «как-то бизнес-то делать надо».
Это хорошо описывает её логику в целом: она не против государственного регулирования, но требует, чтобы это регулирование было технически осмысленным и не разрушало то, что оно пытается защитить.
Позиция Касперской по VPN — это редкий пример, когда крупный игрок российского ИТ-рынка публично и аргументированно критикует действия регулятора. Её главный тезис прост: нельзя победить VPN техническими методами, не уничтожив при этом инфраструктуру, которую VPN защищает. Апрельский сбой 2026 года стал, по её словам, живой иллюстрацией именно этого тезиса.
Один ответ к “Наталья Касперская про VPN в России в 2026”
К этому кейсу важно добавить несколько уровней анализа, которые выходят за рамки привычной дихотомии «VPN запретить / VPN оставить», потому что в реальности речь идёт не о сервисе, а о классе сетевых протоколов и модели управления трафиком.
Во-первых, принципиально важно различать VPN как технологию туннелирования и VPN как пользовательский продукт. На уровне сетевой архитектуры VPN — это не единый протокол, а семейство решений (IPsec, OpenVPN, WireGuard, TLS-based tunneling и т.д.), которые могут работать поверх множества транспортных механизмов. Поэтому попытка “заблокировать VPN” технически всегда превращается в задачу эвристической классификации зашифрованного трафика, а не в простое фильтрование сигнатур. Именно здесь и возникает фундаментальная проблема DPI (Deep Packet Inspection): он не расшифровывает трафик, а пытается его статистически классифицировать, что всегда даёт как ложноположительные, так и ложноотрицательные результаты.
Во-вторых, любой массовый блокирующий механизм в такой среде неизбежно вызывает эффект collateral damage — побочные нарушения легитимного трафика. Это не побочный эффект, а структурное свойство системы. Современные протоколы HTTPS, QUIC и различные CDN-инфраструктуры уже сами по себе используют паттерны, которые могут пересекаться с VPN-трафиком. Поэтому чем агрессивнее становится фильтрация, тем выше вероятность деградации качества доступа к обычным сервисам — банковским API, облачным платформам и корпоративным системам.
Отдельный слой — это экономическая инверсия функции VPN в корпоративной среде. В современных распределённых системах VPN уже давно не “инструмент обхода”, а базовый механизм zero-trust архитектур, сегментации сетей и защищённого доступа к ресурсам. То есть государство и крупный бизнес используют по сути один и тот же технологический класс, но в разных режимах доверия. Именно это создаёт описанное Касперской противоречие: запрет на уровне пользовательских сценариев автоматически затрагивает корпоративный и инфраструктурный уровень.
Если рассматривать ситуацию через призму системной инженерии, то попытка жёсткого подавления VPN приводит к росту энтропии сетевого трафика. Чем сильнее давление на конкретный класс протоколов, тем быстрее появляются обходные механизмы: обфускация, domain fronting, tunneling over HTTPS, использование CDN как транспортного слоя. В результате система не становится более контролируемой — она становится менее наблюдаемой.
Экономический аргумент про государственные закупки VPN также имеет более глубокую техническую интерпретацию: это означает, что VPN фактически стал частью критической инфраструктуры доверенной коммуникации. В таких условиях его “запрет” превращается не в отключение инструмента, а в попытку запретить слой абстракции, на котором уже построены другие сервисы. Это эквивалентно попытке убрать TCP/IP, оставив при этом работающий интернет.
С точки зрения политики регулирования здесь проявляется классическая проблема mismatch between policy layer and protocol layer: регулятор оперирует сущностями уровня приложений (сервисы, сайты, приложения), тогда как реальная структура интернета функционирует на уровне протоколов и маршрутизации. Это разрыв уровней абстракции, который почти всегда приводит к непредсказуемым побочным эффектам при масштабных вмешательствах.
Именно поэтому позиция Касперской в данном кейсе интересна не как политическое высказывание, а как инженерная критика управляемости сложной распределённой системы. Её аргумент по сути сводится к тому, что VPN — это не объект регулирования, а свойство современной сети. А свойства инфраструктуры нельзя “отключить” без изменения самой инфраструктуры.
И в этом смысле апрельский сбой 2026 года, независимо от его официальной интерпретации, может рассматриваться как типичный пример каскадного отказа сложной системы, где попытка точечного вмешательства в один слой сетевой архитектуры привела к деградации смежных уровней.