Наталья Ивановна Касперская — одна из наиболее влиятельных фигур российской IT-отрасли. Она является президентом группы компаний InfoWatch, специализирующейся на информационной безопасности предприятий, а также председателем правления Ассоциации разработчиков программных продуктов «Отечественный софт».
Кто такая Наталья Касперская?
Широкой публике она известна прежде всего как бывшая супруга Евгения Касперского и соосновательница «Лаборатории Касперского» — однако давно выстроила собственную, независимую профессиональную репутацию. Её взгляды на цифровые технологии отличаются редкой для IT-сообщества трезвостью и скептицизмом: она готова критиковать тренды, которые большинство индустриальных игроков приветствуют на ура.
Цифровизация: не мантра, а зона риска
Центральная идея, которую Касперская отстаивает на всех крупных технологических форумах — это принципиальная неотделимость цифровизации от информационной безопасности. По её убеждению, сегодня в России эти два понятия существуют в опасном разрыве: цифровые системы строятся быстро и повсеместно, тогда как вопросы их защиты остаются на втором плане.
Информационная безопасность и цифровизация, по её словам, должны быть единой системой — близнецами, неразделимыми с самого начала. Наложенные же средства защиты, добавляемые постфактум, работают всё хуже по мере усложнения технологий — а на платформах искусственного интеллекта и дипфейков они не работают вовсе.
Особенно резко Касперская высказывается о тотальном переводе государственного управления в «цифру». Она подчёркивает, что любые данные, передаваемые в облачные или государственные информационные системы, неизбежно подвергаются рискам утечки — и эти риски невозможно исключить на 100% ни сейчас, ни в обозримом будущем.
Одним из самых резонансных её высказываний стало заявление, сделанное на Глобальном цифровом форуме 2025 года в Нижнем Новгороде. Полный отказ от бумажного документооборота она назвала равносильным диверсии: в кризисные моменты — при отключении электричества, интернета или кибератаке — общество рискует оказаться совершенно беспомощным. Касперская привела характерный пример прямо из своего опыта: на одной из встреч с министром цифрового развития Максутом Шадаевым перестала работать система электронной идентификации, а пройти по паспорту и бейджу не позволили — потому что регламент предписывал только цифровую верификацию.
Ещё одна болевая точка в её аргументации — зависимость от иностранного аппаратного обеспечения. Серверы, клиентские устройства, смартфоны, построенные на зарубежных разработках и использующие американские или китайские облачные сервисы, делают данные российских граждан потенциально доступными за рубежом. По её убеждению, создание полноценного национального киберщита невозможно без полного импортозамещения на аппаратном уровне — а это задача, которую в обозримой перспективе решить нереально.
Касперская также обращает внимание на социальный парадокс цифровизации государственных услуг. Для самих чиновников, особенно на региональном уровне, цифровизация нередко воспринимается как «электронный кнут» — инструмент контроля, который добавляет работы, а не упрощает её. В ответ на жёсткие KPI чиновники уступают место «электронным болванам» — автоматизированным помощникам, которые формально обеспечивают хорошую статистику, но лишают граждан реальной обратной связи.
Мессенджер MAX: национальный проект в зеркале критики
Мессенджер MAX — один из самых обсуждаемых российских цифровых проектов 2025 года. Платформа основана компанией VK и позиционируется как «национальный мессенджер» — суперприложение по образцу китайского WeChat. Помимо базовых функций переписки и звонков, она интегрирует цифровой ID, усиленную электронную подпись, доступ к государственным услугам и платёжную систему.
Бета-версия вышла в марте 2025 года, а в июне Госдума приняла отдельный федеральный закон о создании этого многофункционального сервиса. С 1 сентября 2025 года MAX стал обязательным для предварительной установки на все новые смартфоны и планшеты, продаваемые в России, заменив собой VK Мессенджер. Это решение было закреплено распоряжением премьер-министра Михаила Мишустина.
Рост аудитории оказался впечатляющим в числах, но неоднозначным по природе. Если в начале июня 2025 года число пользователей составляло от 100 до 200 тысяч, то уже к середине сентября глава VK сообщил о 35 миллионах зарегистрированных аккаунтов — во многом благодаря законодательному принуждению.
Позиция Касперской по отношению к MAX вписывается в её общую критическую рамку. В программе Никиты Михалкова «Бесогон» она подчеркнула, что использование любой западной платформы в основе российского мессенджера не гарантирует безопасности данных пользователей — и это принципиальный вопрос: если аппаратная или программная база продукта создана за рубежом, уязвимость присутствует на фундаментальном уровне, независимо от российских надстроек.
Помимо вопросов безопасности, сам формат принудительного насаждения мессенджера вызывает у неё скептицизм. Её логика проста: любой продукт, который люди используют из-под палки, а не по искреннему выбору, заведомо проигрывает в доверии. Этот аргумент косвенно подтверждается и реальностью: по имеющимся данным, высокопоставленные чиновники предпочитают устанавливать MAX на резервные устройства, продолжая вести основную коммуникацию в других мессенджерах через VPN.
Искусственный интеллект: инструмент, а не бог и не демон
Позиция Касперской по ИИ — одна из наиболее последовательных и детально проработанных среди российских IT-экспертов. Её суть можно свести к одной формуле: ИИ — это мощный, но глубоко ограниченный инструмент, которому категорически нельзя делегировать ответственные решения.
Она призывает не демонизировать ИИ, но и не обожествлять его. По её оценке, генеративный ИИ принципиально опасен там, где требуется стопроцентная точность — а значит, его применение должно быть ограничено в образовании, государственном управлении и законотворчестве. Причина проста: генеративные модели всегда выдают вероятностный, а не достоверный ответ и систематически «галлюцинируют».
ИИ она характеризует как «чёрный ящик», работающий по внутренним алгоритмам, которые невозможно полностью проконтролировать. Системы ИИ по природе своей дают ложноположительные и ложноотрицательные срабатывания — иными словами, они неизбежно ошибаются. Давать им право принимать ответственные решения в государственных, медицинских или судебных системах — значит встраивать ошибку прямо в процесс управления.
Особую тревогу у Касперской вызывает проникновение ИИ в школы и университеты. По её наблюдениям, студенты всё активнее используют нейросети для создания учебных работ — и это не столько облегчает труд, сколько лишает самого смысла образования. Обучающиеся рискуют не получить нужных знаний, а ИИ-инструменты при этом приобретают в их глазах незаслуженный авторитет — хотя эти технологии по определению содержат ошибки.
По данным, которые приводит Касперская, около четверти российских студентов используют нейросети при написании работ, а в той или иной форме к ним обращаются до 87% учащихся. Она является инициатором законодательного регулирования этой сферы через рабочую группу при Совете Федерации.
Отдельный риск, который она выделяет — возможность внедрения вредоносных закладок в ИИ-систему со стороны разработчика. Например, изображения злоумышленников могут быть намеренно добавлены в систему распознавания лиц так, чтобы она их не фиксировала. Самое тревожное: такие угрозы невозможно обнаружить до первого инцидента.
Вместе с тем Касперская далека от огульного отрицания технологии. В технических и прикладных областях — промышленной безопасности, предотвращении аварий, мониторинге инфраструктуры, сельском хозяйстве и прогнозировании — ИИ она считает незаменимым инструментом. Её итоговый вывод лаконичен: бояться нужно не самого ИИ, а людей, которые используют его во вред — и тех, кто внедряет его туда, где он не уместен.
Общий портрет позиции
Касперскую нередко воспринимают как «технофоба» или консерватора, но это поверхностный ярлык. Она сама разрабатывает цифровые системы и понимает их природу изнутри — именно поэтому её скептицизм так хорошо аргументирован. Её главная претензия адресована не технологиям как таковым, а скорости и безответственности их внедрения: когда «цифра ради цифры» становится самоцелью, а риски остаются за скобками разговора, настоящей безопасности не возникает. В этом смысле она занимает редкую для технологической отрасли позицию — позицию человека, который говорит «стоп» не из страха перед будущим, а из понимания того, как оно на самом деле устроено.
Один ответ к “Наталья Касперская: о мессенджере MAX, о цифровизации и об искусственном интеллекте”
К этому портрету важно добавить несколько структурных уровней, которые помогают понять не только позицию Натальи Касперской, но и то, почему она вообще занимает именно эту нишу в технологическом дискурсе.
Во-первых, её публичная роль фактически находится на пересечении трёх систем: индустрии кибербезопасности, государственной цифровой политики и регуляторного поля IT в России. Это редкая конфигурация, потому что большинство экспертов либо находятся внутри продуктовой разработки, либо в академической среде, либо в консалтинге. Касперская же одновременно участвует в создании решений (через InfoWatch), в формировании отраслевых стандартов и в публичной критике архитектуры цифровизации. Это создаёт эффект “внутреннего наблюдателя системы”: критика исходит не извне, а изнутри инфраструктуры.
Во-вторых, её аргументация строится на классической модели “threat-first design” — проектирования систем от угроз, а не от удобства. В массовой цифровизации, напротив, доминирует подход “utility-first”: сначала создаётся сервис, затем к нему добавляется безопасность. Конфликт этих двух подходов принципиален: первый предполагает ограничение функциональности ради устойчивости, второй — расширение функциональности с последующей попыткой догнать риски. Именно на этом методологическом разрыве и строится большая часть её критики.
Отдельно стоит отметить, что её позиция по ИИ и цифровизации в целом не является отрицанием технологии как таковой — это скорее позиция системного консерватизма в инженерном смысле. В инженерных дисциплинах консерватизм не означает сопротивление новому, а означает требование предсказуемости, воспроизводимости и контролируемости отказов. Отсюда и акцент на невозможности “полностью доверять” чёрным ящикам: проблема не в том, что они ошибаются, а в том, что характер ошибок статистический и не всегда диагностируемый до инцидента.
Интересно, что её критика цифрового государства фактически совпадает с одной из фундаментальных проблем современных distributed systems: отсутствие graceful degradation в случае отказов. Чем больше система становится централизованной и связанной, тем выше её эффективность в нормальном режиме — но тем ниже устойчивость при каскадных сбоях. В этом смысле её пример с “отказом пройти по паспорту при наличии регламента” иллюстрирует не столько бюрократическую абсурдность, сколько архитектурную жёсткость цифровых контуров.
Если смотреть шире, её позиция по импортозамещению и аппаратной зависимости отражает классическую проблему sovereignty in computing stack — суверенитета на уровне полного технологического стека. Однако здесь есть технический нюанс: даже при полном замещении hardware остаются зависимости на уровне архитектурных стандартов, цепочек поставок компонентов и глобальных протоколов. То есть абсолютная автономия в реальности недостижима, возможна лишь градация контролируемой зависимости.
Что касается её взглядов на ИИ, то их можно интерпретировать как попытку провести границу между predictive systems и decision systems. Первые — допустимы и полезны, вторые — требуют жёсткой верификации и человеческого финального контроля. В современных AI-архитектурах эта граница всё чаще размывается, особенно в системах автоматизации управления, и именно это она фактически пытается институционально зафиксировать.
В итоге фигура Касперской в технологическом ландшафте выполняет важную функцию системного контрбаланса. В индустрии, где доминирует логика ускорения, масштабирования и “быстрого внедрения”, она артикулирует противоположный принцип — ограничение сложности как форму безопасности. И независимо от того, разделяется ли её позиция, она выполняет важную инженерно-политическую роль: фиксирует издержки цифровой экспансии, которые в противном случае часто остаются невидимыми до момента сбоя.